– Когда эмоциональных вложений больше: когда ты сам роль играешь или когда нужно научить людей двигаться, жить на сцене так, как видишь сам, а они ещё – нет?

– Сейчас, наверное, второе, когда ты хочешь выдать, научить и за них переживаешь. Недавно в театре «Забайкальские узоры» была премьера мюзикла «Вий».

– Да, вы сразу после премьеры вышли на сцену и начали всех артистов обнимать.

– Да потому что я их люблю! Я с ними провёл столько времени, столько в них вложил, и когда они это выдают или не выдают – ты стоишь и переживаешь за каждого: здесь это, здесь вот так, а здесь мне надо исправить самому, потому что я это плохо сделал. Прихожу к ним и говорю: «Ребятки, давайте поменяем, будет лучше». Потом смотрю – да, работает. Конечно, переживаю за каждого, они для меня все дети.

– Когда вы в прошлом году на 80-летие победы в Великой Отечественной войне на площади Ленина в Чите ставили «Повесть фронтовых лет», какие эмоции были?

– Я плакал, как только они отработали первый большой танцевальный номер, батальную сцену. Я вообще плакса.

– Серьёзно?

– Абсолютно.

– То есть вы эмоциональный. А на эмоциях наорать можете?

– Я могу и на … могу послать, но всегда пытаюсь: «Пожалуйста, пожалуйста не надо» (смеётся). Не слушают – «Вон из зала!». Может быть и такое.

В последний приезд, «Вия» как раз мы делали, у меня не было голоса, на репетиции 20 человек, музыка орёт, а я только шептать могу. Не знаю, откуда это взялось, но в какой-то момент связки разошлись и: «Ну вы прикалываетесь? Вас 20 человек, я один, вы говорите. Репетиция окончена, до свидания». И ушёл. Сходил, покурил, вернулся, сказал: «Продолжаем».

– Какие педагоги с вами работали, на кого хотелось быть похожим, кто помогал и поддерживал?

– В педагогическом колледже [Вологды] это Евлюхинцева Анастасия Евгеньевна, она просто меня сделала, как из пластилина меня вылепила. Школа искусств – там, где я уже работал – это Пономарёва Светлана Станиславовна, она была художественным руководителем, и я, зелёный первокурсник, пришёл работать с детьми Она мне маму заменила просто: научила, как ставить, как преподавать, что делать, как делать. Когда она приходила ко мне на экзамены, мне так страшно всегда было. Как-то пришла и сказала: «Я была у всех на экзаменах, у тебя самые сильные дети». И я такой: «Ес! Доказал».

Хотя там даже доказывать ничего не нужно было, она меня всему научила: куда палец подсунуть, чтобы спина встала на место, как объяснить, что нужно сделать.

В Санкт-Петербургском государственном университете культуры колоссальный опыт дал Даниил Евгеньевич Звягин. Я поступил к другим педагогам, потом меня забрали на год в армию, я вернулся на курс младше и попал к Звягину, а он вёл характерный танец (разновидность сценического танца, обобщённо передающая стиль и дух национальной хореографии - Ю.С.), Анастасия Евгеньевна Евлюхинцева как раз тоже его выпускница.

Он подходил, прямо гнул вот так вот.

– Где сейчас ваш дом: это Вологда? Петербург?

– Петербург.

– В одном из интервью вы рассказывали, что когда приехали туда, один из вокзалов напомнил вокзал из «Гарри Поттера». Любите эту книгу, эту историю? Или это просто ассоциация была?

– Я читал все книги, причём несколько раз. Сейчас, наверное, не так сильно, но да, мне нравится эта история. На самом деле книжки намного интереснее фильма, хотя они вот такие тоненькие, кроме пятого тома. Но если бы всё снимали так, как в книгах написано, то фильмы были бы часов по шесть. Там очень интересно.

– Почему вы после учёбы пошли учить детей?

– Выбор профессии – такая история… Как у меня получилось? Заканчивал школу, думал: «А что я умею?». Я умею танцевать, пойду в колледж. А колледж педагогический.

Всё. Надо что-то делать, надо деньги, куда пойти после окончания? Школа искусств. Моя, кстати, первая партнёрша по танцам, Виктория Порошина, меня туда и пригласила.

– Похоже, что это человек, который в вашей жизни сыграл важную роль.

– Да, это всё из-за неё (улыбается).

– Общаетесь сейчас?

– Периодически да, у неё дочь очень серьёзно стала заниматься бальными танцами, и она сейчас, по-моему, в Москве живёт. Периодически переписываемся с Викой, лайкаем друг друга.

– Какой стиль в танце вам сейчас ближе из того, что есть на сцене, на эстраде?

– Очень нравятся бальные танцы, поскольку я с них начинал. Но вообще всё зависит от музыки, она ведёт. Вот с тем же «Вием»: режиссёр говорит: «Хочу делать это», звучит музыка, я всё вспоминаю, всё танцуется и кайфуется. Потом режиссёр говорит: «Я хочу что-то странное». И снова музыка ведёт, я начинаю танцевать контемпорари (современный сценический танец, включающий в себя самые различные направления и техники). То есть всё идёт от задач и от музыки.

Контемпорари я люблю, но не когда оно безликое. Безликое мне не нравится.

– Вы участвовали в шоу «Танцы», а там часто в этом стиле танцуют.

– Было дело. По-моему, второй сезон начинался, мы учились с Ириной Сытюковой, второй или третий курс, и как-то она говорит: «Я придумала, пойдём на проект «Танцы!». Я сказал: «Не хочу». Но она настояла (улыбается).

Мы с ней станцевали там дуэтом, нам сказали, что видно – танцующие, есть школа, мальчик умеет делать поддержки, но. «Но мы вас возьмём в базу». В итоге нас позвали поучаствовать, но мы отказались из-за учёбы.

– Вы сейчас больше хореограф или тот, кто хочет танцевать?

– Нет, я уже натанцевался, мне кажется, я больше хореограф. Сейчас выхожу на сцену, когда в кайф: у меня демон в Чите в «Онегине» и в Питере один спектакль для души, «Дама пик», пиковый валет. А так… Мне больше уже нравится научить, выдать, сидеть вот так в зале и: «Это мои дети».

– Почему кукловод пытается помешать дуэли Онегина с Ленским?

– Таня попросила.

– Как будто кукловод очень Тане благоволит.

– Ну мы же не будем раскрывать все карты (улыбается). На самом деле там тоже про перестройку этого «кукловода». он выходит такой: сейчас я повеселюсь.

– Вы выходите наглым.

– Ну конечно! Потому что я каждый день прихожу и компостирую старому Онегину мозг: «Ты, ты, ты!». И тут приходит Татьяна, которая говорит: «Я хочу прожить эту жизнь заново». Легко! (щёлкает пальцами). А потом у демона появляются какие-то другие чувства к ней.

– Если бы не сцена, какую бы профессию выбрали?

– Я не знаю. Правда не знаю.

– Насколько профессия рискованная, какие бывают ситуации? Тяжело ли партнёрш поднимать?

– Ну смотря каких партнёрш. И, во-вторых, их же можно научить.

– Не есть?

– Да нет, не в этом дело. Что такое поддержка? Её делает партнёрша, а не партнёр. Если она висит, то ты её никогда не поднимешь, а если она вся подтянутая, у неё всё натянуто, локти выключены – всё, она ничего не весит практически.Собралась, ты её перенёс, поставил. Поэтому и называется «поддержка».

– Насколько отличаются тренировки у тех, кто танцует, от обычных фитнес-тренировок?

– Мне кажется, тренировки в зале более направлены на какие-то группы мышц, а тот же классический станок развивает всё тело, не отдельные его части. Там всё в гармонии. Но это моё мнение.

– Поесть после тренировки можно?

– Конечно.

– Танцующие ограничивают себя в питании, чтобы форму держать?

– Форма, конечно, должна быть. Я, например, перед спектаклями стараюсь не есть.

– Почему?

– Потому что будет тяжело, пузо будет торчать, спать будет хотеться. А голодным ты работаешь как будто на другой энергии.

– Я же говорю, вы в «Онегине» на сцену таким дерзким выходите. Просто голодный, да?

(смеётся)

– Я бы не сказал. Это, наверное, опыт. Мне говорили, что, когда только начинал играть эту роль, был таким котёночком-демонёночком, а сейчас тигрище выходит на сцену. Так я сколько уже отыграл: я конечно буду в себе уверен и с наглецой.

– А в жизни, не на сцене, вы чувствовали себя таким котёночком неуверенным или уверенным в себе были всегда?

– Нет, конечно. Я вообще боюсь новых людей. Вот сегодня Борис Сергеевич Малевский предложил мне поехать на маршрутке. Я говорю: «Не поеду, боюсь, что не туда уеду». По натуре я робкий.

– Кокетничаете, по-моему.

– Да нееет. Я люблю знаете как… Вот когда есть привычка. Я когда переехал в Питер, мне было стыдно подойти и в метро посмотреть по карте, куда идти, потому что обо мне плохо подумают, скажут, тупой. А сейчас спокойно подхожу.

– Потому что знаете, куда идти или потому, что вам всё равно, что подумают?

– Потому что всё равно. Сейчас уже и спрашивать не стыдно, а раньше никогда не позволял себе такого.

– После премьеры «Демона Онегина» в Питере, когда город был увешан вашими портретами, было ощущение «Я звезда»?

– Нет.

– А сейчас?

– Нет, никогда.

– Для вас важно, когда вы выходите на сцену, сколько зрителей сидит в зале?

– Для пустого зала всё равно не так кайфово играть, как для полного. Полный зал, ты выходишь: блин, круто! Половина зала – тоже круто, но всё равно немножко не та история.

– А есть истории, когда зрители раздражают?

– Да. Когда ты работаешь на авансцене, а тут же рядом он или она сидит, разговаривает по телефону или им звонят, а звук не выключили. Был у меня случай, кажется, в Питере. То ли Демон это был, то ли Чудо-юдо… Я там был с вампирскими зубами – я рыкнул на того, кто говорил по телефону.

Говорить по телефону во время постановки – это же неуважение. Это культура.

– Что бы вы сказали себе самому, маленькому мальчику во втором-третьем классе, зная, какой опыт у вас сейчас есть, если бы была машина времени и была возможность перенестись в прошлое минут на 5?

(долго молчит).

– Береги маму. Всё.